main page

Динамика / Новости

26.10.2009

Антон Флеров

ВЕЛИКАЯ ПИНА
26 октября в ГЦСИ состоится вечер памяти выдающегося германского хореографа Пины Бауш

специально для www.dance-net.ru

Фото номера

26 октября в ГЦСИ состоится вечер памяти выдающегося германского хореографа Пины Бауш. Хореография Пины Бауш заняла особую нишу в современной культуре, объединяя в своей эстетике радикальные формы театра, перформанса, видеоарта. Известно, что Пина Бауш никогда не готовила заранее план своих постановок – все идеи были спонтанны.

Она не пыталась удивить зрителя, но стремилась выразить в пластике то, что движет человеком изнутри. Ее технологии близки экспериментам с телом Ива Кляйна и художественным стратегиям Роберта Уилсона. Стулья в спектакле «Кафе Мюллер», покрытый торфом пол в спектакле «Весна священная», – не просто выдумки, а живая фактура, с которой танцор вступает в диалог.

В программе вечера видеопоказ фрагментов пластических акций Пины Бауш: «Кафе Мюллер», «Весна Священная», «Плач императрицы» и документальный фильм «Кофе с Пиной» (Германия, 2004).

К вечеру памяти мы публикуем текст Антона Флерова о последних гастролях Пины Бауш в Москве, которые прошли летом этого года во время Чеховского фестиваля.

О СТРАХЕ

Антон Флеров

Чеховский фестиваль показал последний спектакль Пины Бауш "Семь смертных грехов. Не бойтесь".

Прекрасную Пину знают, ее ждут, к ней обращаются, ее спектакли абсолютные хедлайнеры любого мероприятия и зрительские фавориты… потому что Пина – это красиво, Пина – это мило и уютно, это слегка социально, очень психологично и гомерически смешно. Пина рассказывает про заморские страны, и никогда не знаешь, где она говорит правду, а где сочиняет. Пина – этакая бабушка, которая подшлепнет, но небольно, и обязательно напичкает всякими красивостями-вкусностями.

Рецензии на ее спектакли стыдливым блочком перечисляют ее принадлежность к традиции немецкого импрессионизма Курта Йосса, изжитый агрессивнейший феминизм, проклятья-анафемы консерваторов и тридцатилетние затворничество в индустриальном Вуппертале. Однако тут же соскальзывают в восхищение жизнерадостностью и радушием ее последних спектаклей. Память о первых гастролях с истеричными "Кафе Мюллер" и "Контактхоф" скукожилась до размера коричной палочки в тягучем глинтвейном жаре ее последних спектаклей.

Чеховский фестиваль, будучи мероприятием статусным, Пину любит и исправно возил ее спектакли. В этом году он комиссовал восстановление старого спектакля "Семь смертных грехов", который Пина сочинила в далеком 1976 году по текстам Бертольда Брехта на музыку Курта Вайля.

Премьеру истории про похождения двух сестриц по городам Миссисипи, зарабатывающих проституцией на домик в родной Луизиане, сопровождала самая восторженная и гневная реакция. Спектакль, нарочито безыскусный, больше похож на креатив агитбригад (если не считать явно не большевистский посыл и профессионально выломанные подъемы и идеальные батманы исполнителей), содержит, тем не менее, все элементы хореографического языка Пина: отсутствие танцевальной точности и выверенных поз (и контрастом – строго структурированные связки во второй части), нескольких центров напряжения на сцене и танец лицом. Пина почти не использует символов и составляет свой танец из движений, предельно приближенных к повседневным, поднимая историю горе-проституток над частной жизнью лишь за счет музыки и тревожного вокала Анетты Янс.

Пина рассказала историю про гордыню и жадность, зависть, чревоугодие и прочее с запалом вновь-обращенного в христианство еретика, сведя при этом все грехи к единому знаменателю, которым послужило развращение женщине в обществе мужиков.

Чеховский подхватил настроение 30-летние давности и анонсировал зрелище "самое разрушительное на немецкой сцене". Зритель нынешний, однако, про разрушительность ничего не понял и слегка оживился лишь на второй части, когда увидел знакомую прекрасную Реджину на меховом манто, истерически перекрикивающуюся с менее прекрасными товарками.

И именно в этот момент стало понятно, зачем мудрой Пине понадобилось ворошить старое тряпье и почему на первой части ощущаешь брезгливость, а на второй части, когда бабушка Пина нашептывает "Не бойтесь…", страх ощущается всей кожей. Да потому что, конечно же, противостояние полов изжило себя, и толпа якобы "развращенных" и брошенных" наполовину состоит из прекрасных транссексуалов. Потому что раньше красоту превращали в уродство, а теперь красота и уродство – одно и то же, а шикарные телки, как одна, выглядят грязными. Потому что артист ничего не может рассказать зрителю, который в миллиард раз изощреннее артиста. Потому что блуд превратился в назойливое, как жужжание мухи, приставание страшного клерка в предусмотрительно припасенных хозяйственные перчатках к азиатской малышке. Потому что грех совсем потерял метафизическое… да что там – даже социальное значение, а превратился в бытовое неудобство, как сломанный стул, в котором и каяться-то смешно, а тем более – за него умирать. И потому тухло, грязно и страшно.

В своем последнем спектакле Пина не стала ублажать взор мягким светом страноведческих спектаклей, и не стала взрывать сердца надмирными первобытными плясками "Весны Священной". Она сказала на Эллочкином языке ровно то, что все знают, но знать смертельно не хотят. Великая Пина. the end